@biohazardmonkey

Тег дурка в блоге biohazardmonkey

biohazardmonkey

Впрочем, рассказывая о себе в той юдоли печали я несколько увлёкся. Да, недели массированного обследования были для меня весьма насыщенными в области внутренних переживаний, но стоит рассказать и том, что я видел за пределами 8-го отделения, о котором уже столько всего поведал.

По давней традиции отделения гендерно разделены. Более того они ещё и разнесены так, что даже на прогулках разнополые психи не пересекаются. Я понимаю из-за чего это — месяцы, а то и годы воздержания дают о себе знать даже через тонны антилибидантов внутри телесного гомеостаза. Симпатичным и молодым психам везёт больше в этом вопросе, насчёт симпатичных молодых психинь не могу ничего сказать точно, но скабрезные слухи о истеричках-нимфоманках скорее всего имеют какую-то почву. Впрочем, уходить в услужение к Эрато я не собираюсь.

Коль уж я в основном рассказывал о соседях мужеского полу, стоит рассказать о женском. К сожалению номера их отделений просочились сквозь ненадёжные пальцы моей памяти и канули туда, куда и полагается. Однако спецификации их отделений худо-бедно отложились. Не удивительно, что первой вспоминается грозная туберкулёзница.

Да, психов не минует чаша сия. Они болеют туберкулёзом ничуть не хуже, а в силу ряда обстоятельств даже лучше, чем простые казуальные граждане. Именно поэтому есть отдельные отделения для туберкулёзных психов. Вроде бы по одному для каждого пола. Но здесь я не буду настаивать, так как в подробности вопроса даже не вдавался. Помимо уже имеющегося безумия и туберкулёза с заключёнными азилума могут случаться и всяческие иные оказии. Например травмы. И травмы эти требуют неких внешних обседований, а порой даже лечения. Под лечением я не подразумеваю зелёнку и бинт. Поэтому на территории дурки есть соматический отдел. Место, в котором психические заболевания значат уже не так много. Значительная часть моих обследований проводились именно там. Понятно, что баночку мочи или пробирку крови туда относили специально обученные и высококвалифицированные дауны (это не сарказм, я уже поминал о том, что труд умственно-альтернативных жертв генетической орлянки в больнице эксплуатируется только так), однако разного рода УЗИ щитовидной железы (без которого обследование в психиатрической отрасли просто не должно обходиться), электоэнцефало- и -кардиограммы, а так же прочий хайтек, включая проверку зрения по таблице с ДРУГИМИ символами (я серьёзно, там в таблице были не ШБ мнк … , а другие символы. И это не только разомкнутые колечки) проводились в соматическом.

Я не знаю почему Совиет Юнион так тяготеет к очередям. Хотя не исключу, что это и в других местах может наблюдаться. Но вот такие кафкианско-гротескные очереди, как соматическом отделении психиатрической лечебницы я не видал нигде. При том, что здесь время точно назначается и, в принципе, очередей быть не должно. Однако они есть. И попадание в них неизбежно. Но происходит оно по одной и той же схеме.

Как правило с утра к тебе прибегает медсестричка и говорит.
— Так, вот ты одейвайся в уличное и жди меня с этой картой у выхода.
Карта сия — простая книжечка с пустыми бланками для разных анализов. И тот факт, что сию ценность тебе дозволяют подержать в руках, говорит о высочайшем доверии. Понимаете, это же бумажки! Ты сидишь с этими бумажками у выхода и ждёшь, пока она соберёт ещё кого-то, если кто-то есть, конечно. А если кого-то нет, то ждёшь пока она не напиздится с коллегой в процессе обувания уличных штиблет. Потом с тобой она спускается вниз и по асфальтовой дорожке доводит тебя до приземистого здания в 150 метрах. На входе ждёт санитар и компания даунов коммандос. О, эти отличники боевой подготовки подобны оркам шаманам и способны даже к устному счёту, возможно, что даже до десяти. Ватага боевой нечисти сопровождает полученную зондеркоманду до кабинета. Всем назначено в 12.10, 12.20 и 12.30 соответственно (в моём случае со мной ещё был какой-то мирный алкаш и мальчик-наркоман Женя). Сейчас же на часах, что висят над кабинетом, около половины одиннадцатого. Да, книжку с собой брать нельзя, а телефонов том ни у кого и не было. Восьмёрочников, ввиду их мирности остаётся стеречь какой-то прыщавый санитарчик, выловленный в ближайшей подсобке, а команда специального назначения идёт за новой добычей.

Вскоре за вами начинает выстраиваться очередь состоящая из психов и их сопрождающих. Как правило на буйного приходится половина санитара и один даун-коммандос. А на мирных хватает догляда. Очередь эта имеет самые разные времена назначения, и даже их соблюдает. Но ввиду того, что назначения они иногда получают разными путями может статься так, что первый из группы войдёт в 12.00, а последний в 14.50. Всё равно группа будет ждать самого последнего. Так что восьмёрочники в этом вопросе ещё отделываются малой кровью. В принципе, в один кабинет в один день очередь заполняют одним полом, но в соседние-то кабинеты могут приходить и из женских отделов. Так вышло, что кабинет УЗИ находился в одном коридоре с то ли рентгеном, то ли с флю. И туда выстроилась толпа психически неуравновешенных женщин всех возрастов.

Ах, почему я не Бодлер? Почему я не могу написать новые «Цветы безумия» и прославиться? Может потому, что нету опиумных курилен? Я отвлёкся, знаю.

Седовласые простоволосые старухи, молодые ломкие наркоманки, женщины средних лет. Все вперемешку. Все молчат (тягостное молчание один из ключевых моментов отечественной психиатрии, кстати. В отделении люди ещё общаются, но вышедший за пределы стен своего отделения псих принуждается к сохранению акустического паритета. Как правило словами, но есть и другие варианты. Как правило связанные с насилием и фармацевтикой). По причине того, что женщине в азилуме редко считаются серьёзной угрозой на их догляд выделяется меньше народу. Поэтому если в нашей очереди чуть не каждый четвёртый был дауном-спецназовцем, то у них стояли только санитары и их было довольно немного. Однако в половину двенадцатого появилась восхитительная персонажица, которая все своим видом говорила даже не о равноправии, а о превосходстве женского пола.

Женщина. Лет тридцати пяти, как мне показалось, но в условиях дурки возрастные признаки могут сильно колыхаться. Волосы у неё были тёмные, растрёпанные, слегка сальные. Лицо спокойное, правильных черт. Глаза через коридор я тогда не различил. Ну, видно, что они есть, но не более того. А дальше шла настоящая смирительная рубашка. Ей-ей, котята. Я не вру! НАСТОЯЩАЯ СМИРИТЕЛЬНАЯ РУБАШКА!!! До колен. А ниже рубашки торчали ноги в шлёпанцах. И рукава этой рубашки были неиллюзорно связаны за спиной.

Казалось бы, человек в смирительной рубашке не требует особо сложного сопровождения. Однако эту женщину сопровождали два санитара и два медбрата. НЕ ДАУНА!!! Два настоящих гоповатых санитара.

Здесь поясню. Не знаю как в приличных местах, а в дурке профессии санитара и медбрата различаются фундаментально. А именно: санитар сильный и имеет картбланш на применение силы. А медбрат может и имеет картбланш на силу, но пользуется высокотехнологическим оружием — шприцем. По крайней мере так мне рассказали соузники в первые дни. Так вот, чтобы не путать высших пролетариев и низшую аристократию используется цветовая дифференциация халатов. Медбратва ходит в белом. А санитары в синем. По крайней мере так было полтора десятка лет тому назад.

Женщину ввели в коридор и посадили на скамейку. Остальные женщины в очереди рефлекторно отодвинулись от укутанной. И тут она взвыла. Не волком. А протяжным таким «у-у-у-у-у». И заговорила. Ни с кем, просто заговорила. Просто поток ненависти:
— Ненавижу вас, суки. Говно, все вы говно. Мрази, чтоб вам было пусто. Ублюдки! Ненавижу вас, говно вы все, ублюдочные мрази, суки. Выблядки сраные. Бляди тупые, ненавижу. Уроды, блядь, суки сраные. Говно. Мрази.

Сопровождение буйной не реагировало. По всему было видно, что подобный монолог она произносит на рефлексе. Говоря свой хэйтспич она ещё покачивалась вперёд и назад, что в акустике пустого длинного коридора давало забавные смещения реверберации, которые придавали происходящему немного киношный эффект. Так продолжалось минут десять, после чего женщина вдруг заглохла и начала плакать. Обыденно так плакать, что-то тихонько причитая. Поплакав она вновь переключилась на перечисления эпитетов в адрес окружающих её людей. Потом снова плакала. Потом подошёл работник кабинета и открыл его. Первой же туда ввели женщину и тут я узнал, зачем ей столько сопровождающих.

Не знаю почему, но в медучреждениях двери полуторастворчатые. Одна створка закрыта навсегда и щёколды, удерживающие её в стабильном состоянии намертво закрашены толстым слоем краски. Открывается вторая створка, но она, как правило, довольно узкая. И проходя в эту створку женщина вдруг упёрлась плечом в первую, и попыталась лягнуть следовавшего за ней медбрата, параллельно пытая то ли плюнуть, то ли боднуть того бедбрата, который вошёл первым. Работники карательной психиатрии явно были к этому готовы, поэтому без труда втащили её внутрь кабинета, где, судя по крикам в течении нескольких минут заживо снимали с неё кожу. Потом крики стихли, а меня позвали в мой кабинет, а по выхождению женщины уже не было.

Понятно, что случай немного запал мне в память, поэтому, когда спустя неделю я вновь увидел эту женщину в соматическом моё любопытство уже не дремало. В этот раз я был в очереди на энцефалографию, а та странная персонажица ожидала не то сердечника, не то лёгочника, но, в общем снова была по соседству. Судя по её лицу она успела уже пройти курс промышленных антидепрессантов для лечения тираннозавров. И схлопотать в челюсть. А может и на ступеньках упала, кто знает. В общем на щеке коричневатый синяк, слегка припухлый, но явно проходящий, глаза пустые, замершие. Вроде как серые, не помню уже. Будучи семнадцатилетним девственником я отметил и наличие сисек, как мне подсказывает более поздний опыт, размера эдак четвёртого. Сопровождали её теперь всего трое, причём медбрат был всего один. Но запомнившаяся мне смирительная рубашка всё так же была на ней. Собственно тогда я и узнал о туберкулёзе — из кабинета высунулся врач и поинтересовался кто тут у него из туберкулёзного. Отозвался сопровождающий укутанную медбрат, после чего вся компания без эксцессов проследовала в кабинет. Пластика движений больной была чудовищна. Если бы T-1000 был сделан из смеси пластилина с аминазином, он и то ходил бы грациознее. Дальше в кабинете опять раздались крики, не такие громкие как раньше, просто вязкие причитания, что-то типа «Нет» и «Не надо», но судя по всему кожу с неё больше не снимали. Спустя время она завизжала, а ещё через пару минут вся компания вышла из кабинета, и направилась по своим делам к лестнице.

Как вы понимаете, медперсонал состоит преимущественно из людей. А люди любят сплетничать. Поэтому макака с достаточно хорошим слухом может уловить краем своего чуткого уха пару историй из жизни тех, кого из дурки не выпускают так просто. В подсобке при кабинете энцефалографии же находился ещё и чайный набор, который располагает к тому, чтобы собирать тёплые пиздливые компании, поэтому я не сильно удивился, когда во время подготовки моей волосатой головы услышал заветные слова «А ты про эту буйную, которую к нам сейчас приводили слышала? Ой, Мань, она... Вот прям жалко даже...»

Не буду даже пытаться воспроизвести всю историю, но вкратце перескажу то что запомнил. Жила была тянка. Красавица, отличница, спортсменка, всем пример для подражания, а многим и повод для зависти. Нашёлся для такой и муж. Как полагается в те времена — состоятельный бандюган. И жили они, не тужили, но вместо того чтобы умереть в один день в автокатастрофе она решила сломать канон и выжила. Однако, выкидыш заработала. И тронулась умом. Теперь она точно знает, что те, кто подстроил аварию, боятся, что она про них в прокуратуру расскажет и упрятали её в дурдом. Сердобольные родители её сдают в дурдом уже во второй раз, потому что жизни с ней нет, так как во время прогулки ей ничего не стоит с криками «Кривой, это же ты Петьку моего заказал, сучара, хана тебе!» наброситься на ни в чём не повинного гражданина.

Подробности я уже не узнал, так как меня посадили в соседнюю комнатку и стали считывать показания прибора. Больше эту тётку я не встречал, поэтому узнать историю её туберкулёза не удалось, впрочем, подхватить микобактерию не так уж и сложно, особенно после сильных препаратов.

#vyzhw 47
Вы можете выбрать до 10 файлов общим размером не более 10 МБ.
biohazardmonkey

Рассказывая о дуркознакомых я немного упустил себя любимого. Дело в том, что в дурке каждый день не просто так. Примерно час в день мне приходилось общаться с миловидной, но строгой шатенкой, чьё имя навсегда расворилось в водах Леты. Она была примерно на 10 лет старше меня, то есть по медицинским меркам была ещё совсем молодым специалистом. Опыт у неё, конечно, был, но не настолько всеобъемлющий, чтобы сразу вывести такого траля как я на чистую воду. Поэтому примерно за неделю наших диалогов она пришла к выводу, что я неиллюзорный ебанат во все поля сознания. И, надо признаться, я прикладывал все усилия к тому, чтобы это впечатление усилить. Будучи прекраснотупым ебланом я считал, что тот юмор, который я считаю здоровым немного развлечёт уставших от реальности мрака психиаторов. Однако, это стоит рассказывать по порядку.

Первая неделя прошла в простых измерительных процедурах: у меня брали кровь, кал и мочу, потом промеряли остроту зрения (по единице на каждой глазюке) и слуха (технически идеальный), способность к различению цветов (прошёл всю книжку, кстати), способность к распознаванию речи на фоне шума (вот сурдологические тесты пошли у меня очень тяжело), способность к распознаванию зрительных образов и прочую техническую поебень. Самым неприятным был стресс-тест на энцефалографе совмещённый со вспышками, громкими звуками и сменой цветов освещения. От него я до конца дня ходил пасмурный, так как моя голова выдала стойкую мигрень, не снимаемую даже таким мощным средством, как анальгин. В конце недели меня опустили домой, где я радостно жрал поспевшую клубнику. Потом началась вторая неделя.

Я уже поминал, что моя бабушка была преподавателем психологии и педагогики (я знаю, что «да», это риторический вопрос), и что я проштудировал почти всю литературу в доме, касавшуюся психологии? А что я прошёл все попавшиеся мне тестовые задания? А что бабушка натаскивала мой слабый мозг в сторону абстрактного мышления и разносторонней эрудиции? А что я читаю с 4-х лет? Карощ, котаны, все эти факторы, ранее дававшие мне премущество в условиях школы, в условиях больницы оказались несколько невостребованными, если не сказать лишними. Отчасти из-за них я оказался в социальной ловушке, сам того не понимая.

Первые тесты были настолько смешны, что я искренне недоумевал по поводу психического состояния их составителей. На тот момент я ещё не осознавал, что действительно существуют люди, впадающие в депрессию просто от того, что они наступили ногой на трещину в асфальте. Я о них читал, но считал это какой-то кунсткамерной редкостью, упоминаемой лишь в качестве забавных фактов, эдаких единичных кунштюков. И, поскольку я видел перед собой шутку, я шутил в меру своих сил. Как половозрелый девственник. Первый профильный тест-анкету, который заполняется плюсами и минусами, я заполнял исходя из предположения, что неадекватные ответы будут отметены адекватными умозаключениями экспертной комиссии. И-ДИ-ОТ. Потом были тесты на основе серий рисунков Бидструпа. Суть теста была в том, чтобы расставить по порядку 6-8 картинок так, чтобы они складывались в последовательную историю. И эту историю надо было потом рассказать. И объяснить все логические связки, переходы, предположения. Ох, как я выёбывался... На тот момент мои первые страдания в литературе уже были опубликованы в школьном литературном дайджесте, а кое-какие сочинения участвовали в городских тематических конкурсах по словесности, уже была практика со стихосложением, пара случаев общения в режиме «мастер-класс» с Эдуардом Успенским и Михаилом Ясновым (вам, жалким технаришкам, наверняка незнакомы имена этих мэтров детской прозы и поэзии). Карощ, котаны, я жог как мог. Как мох. Как торф. Как ёбаный вьетнамский напалм. Глядя в глаза своей судие я перетасовывал картинки, наклеенные на толстый картон, выкладывал их на стол в случайном порядке, мельком проглядывал эту поеботу, и, с выражением личного превосходства, рассказывал СВЯЗНУЮ И ИНТЕРЕСНУЮ ИСТОРИЮ. С сюжетом. А моя психиатриня с улыбкой писала в свой блокнот.

А как забавляли тесты на исключение лишних «слов» и на выбор ПРАВИЛЬНЫХ! Вот уж где было широчайшее поля для стёба и издевательств. Вот, например, в списке (яблоко, вишня, малина, крыжовник, кот) какое слово лишнее? Конечно же «малина» — единственное слово, содержащее букву «а». А какие два слова из списка (земля, вода, цветок, садовник, растения) обязательны для понятия «сад»? Я настаивал, что из приведённых слов действительно обязательным является «садовник», так как бывает сад камней (без цветов, растений и воды), бывает гидропонный сад (без земли), но не бывает самоорганизовавшегося сада. Ведь сад это всегда чьё-то творение. А создатель сада — это же очевидно — садовник. Весь этот мой брейнфак докторесса всё так же конспектировала.

Потом были тесты на ассоциации. Типа посмотри на картинку, скажи 3-4 ассоциации (существительные в именительном падеже), обоснуй. Спустя без малого 2 недели тесты повторялись и требовалось снова воспроизвести ассоциации и объяснения. При моей-то тогдашней памяти (незадолго до дурки поэму «Двенадцать» Блока я выучил со второго прочтения наизусть всю, та же хуйня с «Евгением Онегиным») подобного рода разводы реально не были проблемой. Я просто запоминал свой выёбистый пиздёж, благо что в этом вопросе всегда отличался умом и сообразительностью. Так же проходились обратные тесты на ассоциации — там где на каждое слово требуется нарисовать простенькую картинку, которую, естественно же, обосновать. Тоже с повтором через неполные две недели.

Самой мякоткой для моего воспалённого эго были тесты на IQ, которые я и с похмелья, не приходя в сознание, мог сдать на 160. А уж в раже легко брал 180. Я и сейчас-то беру 150 в лёт не напрягая толком надглоточный нервный узел, ибо знаю структуру теста. В больничке же я вкатывал эти тесты стабильно выше 172-ух баллов. Все разы. Все тесты, которые мне дали. Об этом мне уже на выходе поведала моя психиатриня. Но об этом позже.

Когда же дело дошло до квадратов... Поясню что такое «квадраты». Первый квадрат содержит рандомно размещённые числа от 1-го до 25-ти. Причём квадрат этот не формируется каждый раз заново под тест, а просто есть, как пособие. Дело в том, что к расположению чисел в квадрате имеются кое-какие требования (соседние числа не должны быть рядом, не должно быть математических, геометрических или визуальных закономерностей, 1 и 25 не должны находиться на сторонах квадрата). Второй квадрат — то же самое по сути, что и первый, только расстановка немного другая. Самая мякоть это третий квадрат. Он уже не 55, а 77, внутри него по тем же ограничениям расфасованы напечатанные чёрным цветом числа от 1-го до 25-ти и числа от 1-го до 24-ёх напечатанные красным. Задача обследуемого для первого квадрата звучит так: надо произносить вслух числа по порядку от одного до двадцати пяти, тыкая длинным (это важно) стержнем в число вместе с его упоминанием. Во втором квадрате всё то же самое, только в обратном порядке. Самый сложный третий: надо тыкать по очереди в чёрные числа по возрастанию, а в красные по убыванию, по прежнему громко и чётко называя тыкнутое число. И всё это на время.

А квадраты эти типовые. Понимаете? У всех психиаторов страны эти квадраты одинаковые! Один в один такие же, как и в учебниках моей бабушки. И я их задротил не реже раза в месяц с 5 лет, вроде. Кажется я тогда поставил абсолютный рекорд отделения. Сделал то, на что способен не всякий схизофреник. И, естественно, это снова было отмечено в блокноте. И это почти отправилось в моё личное дело (а может и отправилось).

На исходе была третья неделя моего узилища, когда моя врач спросила меня сакраментальное:
– Помнишь, что там тебе на входе в приёмный покой сказали?
– Четыреста восемьдесят пять.
– Так, ясно. И как ты запомнил?
– Да, число просто так себе, неудобное. Будь оно на единицу меньше, оно бы без остатка делилось на одиннадцать, более того, было бы квадратом двадцати двух.
– А что такого в числе двадцать два?
– Как что! Это же количество старших аркан в Таро!
– Ясно.

В тот день моя карьера адекватного эрудированного подростка была настолько близка к завершению, как никогда ранее, а ведь я ещё не сказал, что будь это число больше на десяток, оно бы не только делилось на 11, но и было бы суммой кубов трёх последовательных простых чисел. Факт, который совершенно случайно запал мне в голову с какой-то олимпиадной задаче по математике.

Маленькое отступление.

Я учился в таком особо-экспериментальном серпентарии, где все ко всем обращаются на «Вы». Не, ну ясно, что на переменах ученики покрывали друг друга хуями в более интимном варианте выбора местоимений, но уже на уроке, в рамках закона обращения, было принято только официальное «Вы». Это был один из тех многих законов устава школы, что были введены советом архонов. Что такое совет архонтов? Это такой орган школьной демократии: 500 учеников старших классов, которые собрав на совещании совета кворум (66%+1 представитель) и истинное большинство голосов при голосовании (50% + 1 голос от числа архонтов) могли безбоязненно предъявить немытый прутень даже директору. То есть, допустим, насрал один из учеников в стол трудовику в знак протеста против его, трудовика, гнусных методов ведения уроков; этого ученика нашли и, в порядке наказания, направили на отчисление. Казалось бы всё просто, ан нет — если совет архонтов собирается (не менее 334-ёх человек), кумекает и выносит постановление (подтверждённое 251-им голосом) не отчислять, и ваще ХУЙ ВАМ ВСЕМ, то директор утирается и говорит — «Окай». И выносит новое наказание провинившемуся. Совет архонтов снова собирается... И так до тех пор, пока наказание не станет достаточно мягким, чтобы совет перестал набирать единомоментно столь дохуя заинтересованных. Риал поликс, котаны. Работающая дикая демократия по греческому (или новгородскому) принципу.

Всё это было частью педагогического эксперимента, длившегося в стенах лицея уже не один десяток лет. И, да, моя школа была не тем лицеем, который ПТУ, а настоящим греческим Ликеумом в некоторых вопросах. Сила демократии была столь велика, что позволяла гнать к хуям, либо наоборот оставлять преподавателей, участвовать в распределении абсолютно прозрачной половины бюджета (вторая половина была непрозрачна, но она реально шла на ремонт, судя по тому, что директорская машина год от года лучше не становилась). В этом демократическом серпентарии даже в простых, нелицейских классах нагрузка была маленько выше средней по всем фронтам. Так, например, все девятые классы изучали линейную алгебру, все десятые изучали теорию множеств, все одиннадцатые (даже гуманитарии) ебались с интегрированием, дифференцированием и простыми дифференциальными уравнениями на уровне несколько более глубоком, чем предполагала общероссийская программа. В вопросах языка мы конечно отставали от не менее экспериментальной гимназии имени К. Д. Ушинского, но старались удерживать отставание на минимуме, зато в вопросах естественных наук все олимпиады оставались в нашем лицее. Особым образом стоило отметить, как ни странно, географию. Её у нас вёл милейшей души человек — Сергей Александрович. Его эрудиция зашкаливала все нормативы даже по и без того завышенным нормам нашего элитного ебанатства. Так вот, именно он был отчасти повинен в том странном подходе к ответам на простые вопросы, который чуть не погубил меня, и именно он косвенным образом спас меня от погибели.

География Гатчинского Лицея славилась даже за пределами Гатчины. Те, кто сдавал карты Турчиновичу на 4 могли быть уверены, что начерталка, сопромат и геодезия не станут проблемой в дальнейшей учёбе. А помимо карт у него были диктанты (сложные модульные тесты на знание экономической, политической и физической географии по материкам, океанам, странам, политическим лагерям и т. д.), вызовы к доске (где с тебя могли и за влияние силы Кориолиса на климат спросить, и за влияние Красной Армии на этнический состав Монголии), тетради (тут всё ясно), сводные таблицы (которые надо заполнять самостоятельно, причём, как правило, проведя вечерок в читальном зале центральной библиотеке, так как у всех были разные задания по заполнению) и куча других развлечений. Несмотря на то, что он был ебанутый строгий хардкорщик его неиллюзорно любили все, кроме тех, кто только что от него пострадал. Этот человек учил нас почти абсолютной анархии в рамках любого строя. Называлась его идеология «Щит хороших оценок» и большая часть этой системы отношений уже была официально введена в устав школы за счёт права совета архонтов на вносить поправки в эту локальную конституцию. Суть «Щита» была в том, что олимпиадник может совершенно безболезненно забыть сменку — он слишком нужен школе, чтобы доёбываться до мелочей. А вот если ты троечник, то доебутся даже не до сменки, а до опрятности вида. И чтобы до тебя меньше доёбывались надо соответствовать. Понятно, что первые места на олимпиадах могут получить единицы. Но вот серьёзные результаты на каких-нибудь всеросийских конкурсах, просто отличные оценки и участие во всякой деятельности сверх программы доступны всем. Чтобы «Щит» работал регулярно, требовалось быть большим, чем среднее большинство. А для того чтобы быть чем-то большим надо иметь какой-то резерв. И этим резервом была, как правило, эрудиция. В результате ученики лицейских классов привыкали к тому, что только истинно успешные могут себе позволить такую роскошь, как экстравагантность. Понятно, что общешкольной тенденцией была мода на демонстрацию своих возможностей. Кто-то ходил с розовой расчёской в нечёсаных волосах, кто-то демонстративно нарушал школьный устав по поводу формы, а я был из тех, кто изъёбывался в классе и у доски.

И ещё. Турчиновичу было глубоко поебать, что ты выучил высоты главных вершин материков. Он хотел от учеников осознания этих чисел. Ему не хватало восьми тысяч восьмиста сорока восьми метров в ответе. Надо было всегда оставаться готовым к представлению этого числа в аршинах — 12441, этажах — 2949, хотя принимался и ответ 2950, Коннетаблях (стелла рядом с Приоратским дворцом, один из символов города) — 276,5 или световых наносекундах — 29514 нс, принимался ответ 29,5-30 мкс. Понятно, что основные доёбы его были известны, и, чтобы не считать числа в уме на уроке, заучивались не только энциклопедические данные, но и их альтернативные представления. Благодаря этому подходу разрознённые данные школьной программы внезапно оказывались связанными и представимыми. Да, представления было не тривиальным, однако для понимания сути полученных данных это помогало очень сильно. А главное, это становилось своего рода ватермаркой школы.

На следующий день после вопроса о первых словах, что я услышал в дурке, меня снова вызвала психиатриня. Она была спокойно-расслаблена — так выглядит человек, который уже всё понял в предстоящей работе, почти всё сделал и собирается не торопясь закончить простое, если не сказать незамысловатое, задание. Этим заданием был я. Ей оставалось провести со мной тест на общую адекватность. То есть задать мне вопросы об окружающем мире и получить от меня любые ответы. Вопросы были простые, без особого изыска.

– Сколько тебе лет?
– Семнадцать.
– Как называется наша страна?
– Страна или государство, – грех не уточнить же!
– Страна.
– Россия.
– А государство?
– Российская Федерация.
– А раньше?
– Ну, СССР, Российская империя. – я тоже скучал и ленился выёбываться. Ещё у меня болел живот от того количества клубники, которое я съел перед вопросами. Добрая матушка привезла с дачи 20 литров свежепоспевших ягод, которыми я накормил всех: и пациентов, и персонал, не забывая попутно покормить и самого себя.
– Какое нынче время года?
– Лето, я полагаю.
– Сколько будет 25 умножить на 60?
– Полторы тысячи.
– Какой напиток подавали утром к завтраку?
– Всем — компот.
– Всем? – в её голосе почувствовалась нотка заинтересованности.
– Ну, себе-то я выпросил чаю.
– Ясно-ясно. И как чай?
– Ну, а как ему быть? Дома лучше.
– Хорошо. Сколько тебе лет?
– Восемьдесят два!
– Ты же пару минут назад говорил что семнадцать.
– Я помню. Просто глупо задавать дважды один и тот же вопрос. А раз вопрос глупый, почему ответ должен от него отличаться.

Кажется, именно тут в ней вдруг совершенно случайно проснулась какая-то тревожная мысль. Она уже привыкла к ебанатам, к их серьёзным ебенатским ответам, и к их ебанатскому отрыву от реальности. А в тот момент моё недовольное бурчание вдруг напомнило ей, что перед ней не столько пациент, сколько подросток. А подростки, они же не совсем люди. Да, они ебенаты, но не потому, что у них финальная клиника внутричерепных потрошков, а потому что гормоны, социальная стратификация, позёрство в конце концов. По крайней мере на её лице явно проступило сомнение: в новую альтернативную версию всё ещё не вписывались аномальные ответы на ранее пройденные тесты, однако она решила на всякий случай отыграть пару моментов. Исключительно для успокоения совести.
– Какова протяжённость страны с запада на восток?
– Ну, если по известной песне, то 8000 вёрст, на деле около восьми с половиной.

А вот здесь ей вдруг стало действительно интересно.

В детстве я был немного аутичен, поэтому, чтобы социализировать меня, бабушка дала мне основные представления о принудительной эмпатии. Дело в том, что связь между невербаликой (мимика, осанка, жестикуляция) и эмоциями работает в обе стороны. Тому много причин и не все они ясны — психиаторы до сих пор срутся насмерть в этих вопросах, однако важно то, что это работает. Например, если человеку плохо он характерно сутулится. Если долго сидеть так сутулясь, то может и не станет плохо, но градус настроения заметно понизится. Не настолько чтобы впасть в депрессию, конечно, однако достаточно, чтобы это заметить. Бабушка водила меня мелкого по улицам, заставляя копировать походку, осанку, и выражения лиц разных людей, после чего просила рассказать об их настроении и самоощущении. Когда я достаточно легко научился встраиваться в невербальный образ почти любого прохожего, задание усложнилось — от меня требовали рассказать о состоянии человека не повторяя за ним, а только представляя, что я повторяю все его жесты и мимику. Не то чтобы это работает на ура — никаких чудес — однако, примерное представление о чужих эмоциях получить можно. Не так плохо, особенно если учесть, что собственной эмпатией я разжился только к половому созреванию, и та была сорта второго, не выше. Так вот, применение этой принудительной эмпатии было моим заветным козырем в общении с людьми. И когда я увидел сильные эмоции, проступающие на лице психиатра, естественным образом попытался их представить. Карощ, любопытство там по любому было. А ещё и было то самое сосущее чувство пропущенного важного логического перехода в чуть не сданном ответе на экзаменационный билет. И радость внезапного нахождения чего-то отличного от повседневной рутины.
– А высота Эвереста?
– Вам в чём?
– А в чём можешь?
– В Коннетаблях сойдёт?

После моего встречного вопроса на её лице прорисовалась самая настоящая радость. Так радуется инженер «Доу-кемикал», к которому в сраные задворки бхопальской дикой жизни прислали стажёра с «медной водяной крысой»i на мизинце.

– Неужели Турчинович всё ещё ведёт в трёшке?
– А куда он денется? – мне тоже было приятно. Как тому стажёру компании «Доу-кемикал», которого, несмотря на отличный выпускной диплом MIT, почему-то послали не в современную лабораторию с лаборантками и барбекю неподалёку от Великих Озёр, а в сраную Индию с чумой и религиозными фанатиками.
– А Зотиковна? – это уже поминалась другая легенда Гатчины, одна из самых талантливых и экстравагантных преподавательниц химии, чьи ученики ценились на химических факультетах естественнонаучных высших учебных заведений обеих столиц.
– На пенсии она.
– А кто вместо неё?
– Елена Вячеславовна (фамилию я уже забыл, но тогда указал).
– Ленка? Серьёзно?

Эта неподдельная радость на лице моей психиатрини меня грела и радовала.

– Ох. Ясно. Погоди-погоди, а скажи ка мне, вот мы тут с тобой тест писали по картинкам. Реставрация ситуации...
– По Бидструпу-то?
– Да-да. Вот скажи, ты тогда как-то странно выстраивал порядок. Почему?
– А я его и не выстраивал. У нас ещё Галина Гурьевна...
– Абаева?
– Ага, так вот она ещё классе в седьмом нам предлагала придумывать истории по картинкам Бидструпа выложенным в произвольном порядке.
– А как она?
– Галина Гурьевна?
– Да-да!
– А как ей быть? Всё так же ведёт рус-яз и литературу.
– А Кислов? Всё ещё ведёт театральный кружок?
– Ведёт-ведёт. Я у него автора в «Василии Тёркине» играл. И Шекспира в «Смуглой леди сонетов».

Она ещё немного пораспрашивала меня об альма-матер, пока в какой-то момент с её лица не сошла радость.
– Сиди здесь, – сказа она мне и спешно скрылась в соседнем помещении, рефлекторно захлопнув за собой дверь.

Спустя минут пятнадцать моя психиатриня вернулась с огромным ворохом бумаг.
– Так, ты даже не представляешь насколько тебе повезло. Сейчас мы пройдём всё по порядку, и, пожалуйста, отвечай на мои вопросы предельно серьёзно и точно. От этого зависит гораздо больше, чем ты можешь представить.

Следующие два часа я рассказывал ей как именно мне удалось достигнуть таких аномальных результатов с квадратами («Делать тебе было нечего что ли?» — «Ага»), как я прокачал память настолько, что смог воспроизвести свои абсолютно спонтанные ассоциативные ряды («Вот прям каждую неделю новое стихотворение?» — «Бабушке в некоторых вопросах сложно отказать, к тому же в какой-то момент запоминать становится настолько просто, что проще выучить, чем трепать нервы»), как я подбирал ассоциации к картинкам («И как ты выбирал наименее подходящую ассоциацию?» — «Методом исключения» — «Логично...». На следующий день я посредством ручки с подходящим цветом пасты превращал указанные ею в анкете минусы в плюсы — анкеты переписать не представлялось возможным, так как они все были с номерами, печатями, подписями и прочими аналоговыми верификаторами.

В общем, в последнюю неделю обследования моя прогнувшаяся карма внезапно выправилась. Всё то, что могло познакомить меня с психиатрией гораздо ближе было аккуратно переформатировано так, чтобы вписаться в края нормы. Вот физиологические исследования правда подкачали. Впрочем, ничего нового в них не было.

#ovnmns 34
Вы можете выбрать до 10 файлов общим размером не более 10 МБ.
biohazardmonkey

Самым тягомотным в дурке было ожидание. Причём никто никогда не знал, чего он ждёт. Иногда появлялись локальные цели — процедуры, например, или беседа с лечащим, но всё это была тщета и суета, сиюминутные заботы, мало отвлекающие от затяжного ожидания. При том, что я находился в дурке на льготном режиме (меня на выходные отпускали до дома) это томительное ожидание просачивалось и в меня. В первую неделю я подумал что жду конца недели — ну, мол, до дома хочу свалить из этой безысходности бытия. Однако дома я понял, что ожидание не отпускает. Ожидание может отпустить только если ты знаешь чего ждёшь. В психиатрической лечебнице все просто ждут. Замершее падение. Представьте, что вы подскользнулись на раскатанном льду перед каменными ступеньками и падаете на спину. Вы ещё не знаете куда упадёте — рядом с каменными зубами судьбы, или прямо на их металлические коронки. Знание настигнет вас через секунду, а пока вы медленно меняете положение в пространстве, всё время ожидая, что вот-вот вас коснутся холодные и твёрдые порожки ступенек, а может всё обойдётся и просто сугроб забьётся за воротник, а может что-то среднее, то есть и сугроб за воротником, но и об ступеньки локтем или боком. Представляете это неприятное сосущее чувство падения? А представьте, что это длится не секунду, а месяц, два, три, год. Честно скажу — я не очень это представляю. Практики у меня было мало. Но из общения с жертвами пенитенциарной психиатрии я смог вынести максимально близкое, как мне кажется, представление об этом.

Особенно сильно это затянувшееся падение разлагало тех, кто умел взаимодействовать с абстракцией. Таковых на отделении было двое: Математик и поп Юра.

Математик был человеком эпическим. У него при себе была распечатка его партии (точнее их там было штук шесть или семь) с Анатолием Карповым, подписанная лично гроссмейстером. Засаленная пачка листов распечатанная ещё на барабанном принтере, листы разрезаны вручную. На последнем выцветшая размашистая подпись. До сих пор оригинальной подписи Анатолия Карпова я не видал, поэтому мне сложно говорить о достоверности, однако смотрелось это внушительно и серьёзно. Кроме того, судя по технологии печати, распечатка пришла в этот мир из тех времён, когда Каспаров ещё не претендовал на шахматную корону. Да, Математику уже тогда было под 60. Имя своё он, кстати, действительно не помнил. Зато мог легко и непринуждённо стебаться на тему гиперкомплексных чисел, диффуров (которые он, от нечего делать, меня научил решать) разных физических школ и парадигм, а что самое интересное — истории науки. Будь он чуть поспокойнее в общении — это был бы самый интересный человек на отделении. Но гений не проходит без последствий. Уже через час общения он начинал заметно нервничать, особенно если замечал, что слушатель не вполне успевает за его мыслью.

С ним я каждый день играл пару партий в шахматы. Ну, как играл. Старался подольше не проигрывать. Играл он как чёртов бог шахмат. Он не смотрел на доску. Ну разве что мельком проглядывал иногда, и то, не для того, чтобы увидеть положение фигур, а чтобы убедиться, что все они стоят ровно. Ходил он сразу после хода соперника, вообще не тратя время на размышления. Кроме того, если партия по какой-либо причине прерывалась, то он мог воспроизвести положение всех фигур. Что любопытно — доигранные партии он уже не помнил столь досконально, только если вдруг в них возникали какие-то любопытные ситуации. Играя он мог спокойно продолжать общение причём даже на несколько фронтов. И параллельно смотреть телевизор. Эдакая реинкарнация Цезаря в тело физика-ядерщика.

В шахматах он всегда оставался спокоен, поэтому можно было и немного расспрашивать его на всякие интересные темы. Например про Африканскую экспедицию. Для тех кто не в теме поясню: в Габоне (это до недавнего времени африканская колония Франции между Конго и Камеруном) копали уран и внезапно обнаружили, что концентрации Ю235 в некоторых рудах на 0,04% ниже. Плюс там внезапно нашли характерные для реакторов продукты распада типа аномальных изотопов Ксенона. Прям в руде. Стали рыться и изучать и вдруг обнаружили ажно полтора десятка таких странных конгломератов. Почесамши в репе штангенциркулем инженеры обогатительной фабрики позвали учёных. Те полгода побухали на халяву и пояснили криком суть: «Мол было здесь дохреллиард лет назад болото среди урановых руд высокой концентрации (там чуть ли не 4%). Вода замедляла нейтрончики, нагревалась, выкипала к хуям, болото пересыхало, потом быстрые изотопы разваливались за пару тыщ лет, набиралась новая вода, которая снова замедляла нейтроны. И так цикл за циклом до полного обеднения. А самое главное, все эти циклы были зафиксированы геологически. И хорошо так зафиксированы. Поэтому, инженеры добычи съёбывате отсюда к хуям, мы будем исследовать постоянную тонкой структуры». И давай её исследовать в разных вариациях. Экспедиций нагналось со всего света. В числе русских исследователей там оказался и Математик.
А это Африка. Экваториальная Африка. Здесь есть все способы сдохнуть. Сам Нургл сюда заглядывает с опаской. Всё что жрёшь надо тщательно готовить, но даже это не всегда поможет. В общем, математик познакомился с пищевым листериозом, который у него пошёл тифозным путём. Про тиф сейчас мало кто вспоминает, да и про листериоз тоже как-то не особо наслышаны, а зря. Но об этом я как-нибудь потом поговорю. Из подручных антибиотиков у русских был тетрациклин. Его и въебали незадачливому исследователю. А как только ему похорошело он пошёл оттягиваться на своём больничном. Позагорал, покупался, побухал... По его словам в моменту возвращения на родину он уже регулярно общался со своими альтернативными личностями. Но даже в таком виде он был востребованным работником, который компенсировал свои бормотания неебическими скилами в погромировании. Думаю несложно догадаться, что ядрёна физика в прикладных вычисления нуждается весьма и весьма сильно.

Вся эта лафа кончилась неебическим провалом — Математик пришёл на работу и впал в психоз. Говорил сам с собой, орал на окружающих... В общем вызвали ему дуркаложку и направили на санаторно-курортные инъекции галоперидола.

Хочу заметить, что глубина безумия Математика была порой велика. Я видел две его потери связи с реалкой, длились они по полтора часа и, тащемта, в это время он не представлял никакой серьёзной угрозы. Причём не потому, что был дрыщом, а потому, что не находился в том плане бытия, который совпадает с перицепиальной вселенной. Со стороны это выглядело так: бородатый пожилой дядька вставал со стула, начинал что-то выискивать взглядом, совершено не фокусируясь на реальных предметах, при этом он начинал бормотать какие-то шизофазические мантры. Судя по движениям головы он при этом ещё и слышал что-то. Обычно, санитар, заметивший такое проявление, консультировался со старшими по званию медиками и вводил Математику в плечо содержимое одного из запасённых шприцов. Вскоре лицо Математика теряло напряжённость, из уголков рта начинала течь слюна, а сам он под воздействием гравитации возвращался на стул. Это было настолько заурядно со стороны, что пока я не осознал всю глубину тоски Математика по здоровой реальности я даже не заморачивался по поводу его странностей.

Как-то, уже после второго виденного мной приступа астральной связи с чем-то большим, нежели то, что мы знаем, Математик в очередной раз драл меня в шахматы. К тому времени у меня уже хватало мозгов, чтобы сдерживать его безумный натиск хотя бы ходов до 50-ти, поэтому партии были долгими. Математик тогда уже был в состоянии возвратного адеквата. Он ненавязчиво рассказывал про связь постоянной тонкой структуры с тепловым захватом нейтронов атомом олова, что собственно и интересовало исследователей в той экспедиции, параллельно на пальцах поясняя кое какие преобразования Гамильтона. В какой-то момент его речь прервалась. Он обвёл глазами видимую часть восьмого отделения, вздохнул и тихо произнёс:
– А ведь когда-то всё было не так...
– Что? – не понял я.
– Всё. Думаешь это так клёво играть в шахматы с несовершеннолетним недоумком? Извини, конечно...
– Нормально, я и сам не в восторге от своего навыка игры.
– Да, ты здесь ни при чём. У меня ведь вроде жена была...
Здесь его молчание приобрело жуткий оттенок безысходности. Ещё минуту назад передо мной сидел любопытный для наблюдений бородатый псих с бескрайней эрудицией, но что-то неуловимо изменилось и вот уже вместо него сидел глубоко несчастный человек, лишённый в этой жизни всего, что ему нравилось.

– Слышь, сгоняй на ручкой и бумажкой, – вдруг прервал он молчание.

Я сходил за тетрадкой и ручкой. Он небрежно смахнул с доски фигуры, сложил её и положил на колено. Положил на этот спонтанный планшет тетрадку и застрочил. Сейчас я не вспомню всех выкладок, но суть их была в том, что используя тригонометрические и экспоненциальные представления √-1 он доказывал что мнимая единица является одним из корней уравнения x^2=0. Написав этот бред он протянул мне тетрадку.
– Найдёшь здесь к чему докопаться — нам есть о чём говорить.

Надо заметить, что учился я в школе с кучей понтов не то что по провинциальным, даже по питерским меркам. Учили нас гораздо глубже, чем предполагала программа, поэтому к концу одиннадцатого класса выпускники уже владели и основами комплексных чисел, линейной алгеброй (местами даже геометрией), и дифференцированием/интегрированием, конечно без глубокого вникания в теорию.

Я завис над его выкладками на два дня. С трудом я откопал ошибку в его рассуждениях и пошёл показывать Математику. Он выслушал меня, ухмыльнулся и расставил на шахматной доске фигуры в том положении, в каком они были до прерывания партии.
– Окей, сопляк, ты не так плох. Правда, от мата в пять ходов здесь не уйти.

После этого случая Математик всего за неделю прокачал мой скилл матана настолько, что хватило ажно до конца первого курса. Нет, он не вбил мне в голову всего Фихтенгольца («Говно это, а не учебник, вообще убить мало тех, кто заставляет пользоваться этой макулатурой»), просто на пальцах и бумаге пояснил суть и цель вышки. В его, прикладном физическом понимании. И в его объяснении это действительно было просто. К сожалению воспроизвести его объяснения я так ни разу и не смог — мне не хватало эрудиции и опыта.

Что касаемо второго персонажа — Юры-попа, он был человеком нереальным даже в декорациях дурки. Кстати, о том, что он поп я узнал уже после двух недель пребывания в дурке, причём получил я эту информацию одновременно с информацией о его вероисповедании. В первые дни я не так уж сильно заинтересовался его персоной, на фоне действительных сумасшедших типа Бороды. Но уже к концу первой недели я не мог понять что именно в этом человеке вызывает столь глубокое внимание со стороны окружающих. Собственно общение психов с Юрой происходило по следующей схеме: будним днём, когда в течении трёх часов не было ни процедур ни телевизора, психи развлекались в холльчике обеденного зала посредством нескольких засаленых колод карт, двух клетчатых досок (одна шахматная, другая шашечная, путать не рекомендуется), бумаг, пишущих инструментов и сигарет. Последнее, кстати, было весьма унылым занятием, так как курение допускалось только в туалете, а значит высока была вероятность посмотреть на мастурбацию Туки. Таким образом курить ходили только те, кому совсем невмоготу.

Карты днём были развлечением плебейским. То есть где-то полтора десятка человек оттягивались с удовольствием в дурака, реже в тысячу, мигрируя от группы к группе по сложным правилам рейтинговой системы. Естественно, во главе рейтинга был Борян, играть с ним почиталось за честь. За его столом, кстати, как правило использовалась ставочная система: то есть каждый вносил некий баш (больше я ни разу не встречал это слово в таком контексте), который доставался победителю, а побеждал, как правило, Борян.

Этому вертепу азарта и стяжания противопоставлялась тусовка вокруг Юры и Математика. Причём оба они в этой тусе не состояли. С Математиком всё ясно — он привлекал своей эрудицией, запредельной логичностью и навыком игры в шахматы. Юра же привлекал людей тем, что принято называть добром. Нет, не тем хуёвым макетом морали, ни в коем случае. Он был внимательным и добрым слушателем с тихим голосом профессионального психоаналитика. Он мог не говорить ни о чём важном, но сам факт того, что и как он говорил был чем-то успокаивающим, для тревожных пациентов сумасшедшего дома. Я это заметил только день на третий. Но когда заметил стал присматриваться.

К слову о Юре. Выглядел он как спившийся в ноля Куприн с больными почками. Одутловатый, массивный татарин с водянистым лицом, которое трудно было назвать привлекательным, тем не менее он привлекал. Смесь мимики и невербалики в его облике была удивительно умиротворяющей. А ещё он сильно отличался от окружающих психов тем, что когда не был чем-то занят, он читал. И читал он не ныкаясь в койку (которая у каждого пациента по умолчанию была эдакой зоной изоляции), а везде. Даже на прогулку он выходил с пакетиком, в котором была, как правило, пара книжек. И если никто не проявлял желания с ним пообщаться, он утыкался в одну из книг и читал, смачно перелистывая страницы и пожёвывая нижнюю губу.

Первое общение с ним у меня произошло в начале второй недели пребывания в дурке. Я как раз вернулся из дома, где провёл выходные. С собой из дома я захватил несколько книг напочитать и собственно это послужило поводом для того, чтобы Юра обратился ко мне.

– Простите, я видел у вас томик Лема.
– Угу, «Футурологический конгресс».
– А вы не будете столь добры, чтобы поделиться со мной этой книжкой?
– Да, конечно, сейчас принесу.

Я сходил за томиком польского фантаста и протянул книгу Юре.
– Читайте на здоровье.
– Благодарю. Если хотите могу предложить вам ради разнообразия Павича, у меня как раз есть отличное издание «Пейзажа нарисованного чаем».
– Э-э-э, спасибо, а, м-м-м-м, это что примерно по сути, по содержанию?
– Современная проза. Попробуйте, обычно людям вашего типа такая литература нравится.

Людям моего типа? Странно было слышать такое от пациента психлечебницы. Однако, но то это заведение и нужно, чтобы содержать в своих стенах людей с неверным представлением об окружающей реальности и собственных способностях. Я нейтрално поблагодарил Юру и, просто от нечего делать, принял от него эту небольшую книжку в твёрдом переплёте. На следующий день, просто шутки ради я открыл её на первой странице и начал читать. Когда наступило время обеда я уже читал вторую часть этого кроссвода, ту, что можно читать 5041 способом. Я читал её вертикально, начав с портрета Витачи. К вечеру я принёс прочитанную книгу Юре, бледный от пережитых эмоций, и спросил нет ли у него ещё Павича. Он посетовал на то, что, к сожалению у него Павича сейчас при себе нет, но в контраст, он может дать почитать мне Шпенглера. Собственно каноничную его книжицу (так и сказал — «книжицу») «Закат Европы». Её я мучал до конца недели — всё-таки философия не беллетристика, требует утряски прочитанного материала. Но начало было положено. На второй вечер чтения я вышел в холл (чифироварение меня уже не привлекало, а скорее отталкивало), разложил перед собой личный чайный набор (стакан, блюдце, термос с кипятком, потыреным у чаеманов, в котором распаривался пакетик чая, шесть кубиков сахара и ложечка) и начал читать великого Освальда. Чтение было тяжёлое, поэтому через час у меня уже не было чая, при прочитанных жалких сотне страниц.

Как раз в это время в холл вылез и Юра. Его интересовали новости из телевизора, а с обой он вынес мой томик Лема, чтобы читать в рекламных паузах. К окончанию новостей мы как-то незаметно разговорились на нейтральные темы. Я, как бы шутя заметил ему, что он похож на пожилого Куприна, на что Юра вполне серьёзно меня просвятил:
– Вообще-то Александр Иванович был одним из наследных татарских князей. По материнской, правда, линии. Тем не менее он был Александр Иванович Куприн-Кулунчаков Паша-оглы. То есть при определённом стечении обстоятельств мог стать даже наследным принцем.
– Куприн — принцем?
– А что удивительного, в случае смерти наследников по мужской линии аристократия признавала наследников рода по женской. К тому же отец Куприна был тоже не последним человеком в Российской Империи
– Э-э-э, а как...
– Как это связано с тем, что я на него похож? Так я татарин. А татары же все на одно лицо.

Здоровая самоирония в дурке? Я был, мягко говоря, удивлён. Да и информация была для меня весьма шокирующей. После пятиминутного молчания, которое я потратил на переваривание полученных данных, Юра мягко поинтересовался:
– А у вас нет ещё чего-нибудь из Лема?
– С собой нет, но на выходных я могу взять ещё «Рассказы о пилоте Пирксе», «Эдем» и «Радиопьесы».
– Хорошо, а я попрошу, чтобы мне принесли что-нибудь для вас.

На следующий день я как бы невзначай подсел к Юре и снова с ним заговорил. В своём разговоре я не преследовал никакой цели, просто он был восхитительный собеседник, с бескрайними гуманитарными познаниями, которые завораживали не меньше, чем естественно-научная неврастения Математика. Причём, в отличие от своего антипода он был мягок в речи, неагрессивен и внимателен к собеседнику. А главное (и самое удивительное) он не апеллировал к собственной правоте или чужому идиотизму. Если какую-то логическую связку требовалось обосновать, он обосновывал каждый шаг, дробя умозаключения, по требованию собеседника, до мельчайших переходов. Подобный подход к общению был для меня чем-то запредельным. Я целую неделю охуевал от того, что самый адекватный человек в моей памяти сидит в дурке, а не в парламенте. За эту неделю охуевания мой литературный кругозор был значительно прокачан. Как бы невзначай Юра поминал десятки разных имён: писателей, философов, революционеров, музыкантов, учёных, переводчиков, художников — большинство из этих имён ранее я слышал только если краем уха, а Юра с лёгкостью повествовал их истории жизни и ключевые идеи. И это завораживало. В общем, в какой-то момент моё любопытство пересилило вежливость и я напрямую спросил у Юры как он очутился в этой юдоли печали.

История Юры меня удивила. Он был обычным провинциальным священослужителем, который как мог помогал своей пастве. И паства его за это не любила. Он отлично видел эту нелюбовь, но его принципы (а это страшная штука — принципы) не позволяли ему становиться комфортным отпускателем грехов. Вместо того, чтобы пиздить пожертвования и накладывать денежные наказания за мелкие прегрешения он гневно обличал прихожан на проповедях и вкладывал пожертвования в местный дом престарелых. Прихожане писали на него кляузы вышестоящему начальству (нет, не туда, а в Петербургскую Митрополию) откуда приезжали проверяющие, увещевали его быть как все, он их отшивал и продолжал барагозить. Его начали бить. Причём в темноте, изподтишка, так чтобы не опознал. А он продолжал. После того, как он попал в больницу в третий или четвёртый раз он начал пить. А дальше всё было просто. После того, как он напился в очередной раз и своротил лампаду по пьяни церковь чуть не сгорела. Прихожане повязали ещё пьяного пастыря, сдали в дурку по буйности на бухло. В дурке ещё пьяного попа обгололи смесью транков и нейролептиков, после чего служитель церкви лично пообщался с парой апостолов и десятком демонов. А человек с галлюцинациями задерживается в дурке надолго...

Выслушав его недлинный но печальный спич я естественно спросил прошло ли его знакомство с миром метафизических абстракций. Как выяснилось нет. Этот спокойный и приятный в общении человек до сих пор продолжал видеть массу дополнительных планов реальности. По его словам в отделении было два полтергейста, чьи души он отмаливал каждую среду, половина пациентов были просто искушаемы демонами, которые шептали в ухо своим жертвам сводящие с ума богохульства и тревожащие мысли.

В какой-то момент я видимо выдал своей мимикой переживаемые мной эмоции — как никак, а я целую неделю общался с настоящим религиозным фанатиком, крепко поехавшим по библейским мифам. Заметив моё смятённое состояние Юра выдал совершенно умопомрачительную реплику:

– Молодой человек, не берите в голову. Я понимаю, что в вашем возрасте мои слова могут пугать, но будьте ко мне милосердны. Я знаю что я глубоко и тяжело болен, однако большая часть моей болезни ничуть не мешает ни вам, ни врачам, ни нашим соседям по палате. Это мои личные страдания. А в те времена, когда я был здоров, — он тяжело вздохнул, — в те времена я был гораздо тяжелее для людей. Возможно, когда-нибудь ко мне вернётся душевное здоровье, но буду ли я тогда тем, кем вы меня знаете?

После того разговора я несколько дней инстинктивно избегал Юру. Того это ничуть не беспокоило. Однако, в какой-то момент, когда Математика скрутила вторая волна трансцендентного прозрения, я терзаемый скукой опять невзначай разговорился с Юрием. И это был приятный, ни к чему не обязывающий разговор с умным человеком. Таким образом я возобновил регулярное общение с ним.

Оба этих персонажа были своего рода полюсами в множестве психов отделения. Друг с другом они общались редко, только если играли в шахматы, причём, думаю это важная деталь, в среднем их счёт уже давно был примерно 1:1. С Юрой, кстати, я так ни разу и не сыграл ни партии — говорить с ним можно было и без этого, кроме того, моему самоосознанию хватало и одного абсолютно непобедимого противника.

#ovqcvz 26
Вы можете выбрать до 10 файлов общим размером не более 10 МБ.
biohazardmonkey

Впрочем, чего я только о двух персонажах. Почти всё восьмое отделение было интересным. Огромный героиновый наркоман Женя, который здесь находился уже месяц и до сих пор не знал почему. Мальчик Саша, который сюда попал уже давно и регулярно пытался себя выпилить, проявляя совершенно запредельную смекалку. Поп-алкаш Юра, который выглядел как пожилой Куприн (такой же татарин). Юра, кстати, попал туда стараниями сердобольных прихожан. Один из немногих на моей памяти приятных в общении православных. Мальчик Сергей, который сломал моё представление о гопоте напрочь тем, что будучи гопников попал в дурку не по наркоте, а по реальным душевным терзаниям. Если я правильно понимаю, у него была какая-то сильная фиксация на логике, что для гопника, согласитесь, странно. Мальчик — это его погоняло в том микраше с которого он причалил (простите, если какой-то из терминов я применил неправильно). Ещё был тоже бородатый дядька Математик, который на самом деле был физиком. Бывший работник Института Ядерной Физики РАН, ядрёнщик во все поля, погромист на ассемблере, сях, лиспе, алголе и ещё много чём, поехавший после того, как поучаствовалв в экспедиции к тому африканскому болоту, где типа как естественный ядрёный реактор. Причём поехал не по мулдашевски, нет. Просто хапнул там какое-то заболевание, ему дали что-то тетрациклиновое, а он вопреки указаниям врача после этого и позагорал и побухал. В результате мозг был слегка повреждён. Однако играть с ним в шахматы было невозможно. Я не упоминаю целую россыпь людей с нарушениями умственного развития, заурядных делирийщиков и прочую скукоту. С ними ничего не происходило, они были скучными и казуальными.

И, да, там был свой МакМёрфи, которого звали Борян. Обычный сиделец, который, по его словам, чтобы не сидеть на красной зоне имитировал сумасшествие. Борян, кстати, заслуживает отдельного внимания. В дурке он чувствовал себя неуютно, но, в отличии от того персонажа Кизи, не бухтел и не нарывался. Днём он мирно валялся/гулял/ел/посещал процедуры, играл в карты на сигареты и чай, когда санитариат не видел, играл в шахматы, когда санитариат видел, читал какую-то эпопею про бешеного слепого. Но когда наступал вечер, то есть сразу после шестичасовых новостей, в нём что-то неуловимо менялось. К тому моменту, каквесь квалифицированный персонал покидал рабочие места он уже собирал кипятильный стенд в заднем отсеке второй палаты (о топологии второй палаты я ещё расскажу) и переодевался из треников в шорты. Понятно, что психов оставлять без надзора нельзя, поэтому в отделени оставались пара нянечек, одна-две медсестры и пара амбалов-санитаров, порой укомплектованных из особо сильных и сообразительных даунов из другого отделения, специализированного на работе с этим замечательным отклонением. К восьми часам вечера население отделение распределялось по основным точкам притяжения: бывшие нарки и наиболее сообразительные алкаши присутствовали при священнодействии Боряна над банкой с чифиром, интеллектуальная элита (большая часть которой уже не помнила имён) устраивала турнир в шахматы/шашки/тысячу по сложным правилам, а плебс плотно утыкался в огромный советский телевизор, висевший в холле. Я обычно бродил от тусовки к тусовке, собирая ништяки историй и пену комментариев в свою почти эйдетическую память. Как вы понимаете, я не мог пропустить первые в моей жизни чифироварки.

Обряд был сложен и красив. Правда. Смотрите, психам нельзя давать ни электроприборы, ни лезвия, ни спички. Особенно когда в отделении есть опытный суицидник. Поэтому провод (с вилкой на конце), банка, лезвия и спички ныкались в хитрые щели и тайники по всему отделению. Нельзя сказать что никто из персонала об этом не знал, однако, пока нарушения ТБ не заканчивались ничем, поэтому на них смотрели сквозь пальцы. Так вот, из матраса извлекалась вилка, из фанерок, положенных на кровать извлекались два бритвенных лезвия типа «Спутник», а из дырки в полу за батареей — коробок спичек. Святая святых, кровь и плоть обряда — литровая банка — извлекалась из ниши в вентиляции и промывалась с тщательностью, которой позавидовал бы Луи Пастер. Из пододеяльника выдёргивалась одна длинная нитка, минимум в метр длиной, а если получалось больше, то лучше. Выдёргиванием нитки занимался, собственно, наркоман Женя, который вечно проигрывался Боряну в пух и прах. После того, как все компоненты обретались на одном стенде, Борян, близоруко прищурившись, привязывал к заголённым концам провода лезвия. Концы провода были достаточно длинными, чтобы лезвия накладывались параллельно с разводкой одного контакта с одной стороны, а другого с другой. Спички продевались в центральную щель обоих лезвий. Если помните, щель эта имеет сложную шипастую форму. Так вот, заужения впивались в тело спичек, достаточно надёжно фиксируя металлические изделия на заданном растоянии. Затем, сложенная в три, а если длины хватало, в четыре раза продевалась в получившуюся корявую дельту нагревательного прибора. Нитка требовалась для того, чтобы лезвия не доставали до дна, которое от идущего тепла легко и непринуждённо могло треснуть, и обеспечить и без того страдающим от душевных болезней замечательные телесные травмы.

К моменту завершения трансформации уймы предметов в могущественный артефакт рядом с Боряном появлялась чистая банка, на две трети заполненная водопроводной водой. Самодельный кипятильник продевался в кольцо, вырезанное когда-то давно из обычной пластиковой крышки, и аккуратно погружался на определённую глубину (по моим наблюдениям это было 3-4 сантиметра от дна). Нитка натягивалась поперёк горловины банки так, чтобы закрепить степень погружения прибора, а после фиксировалась кольцом. Наступала первая фаза — кипячение.

После я не раз и не два сталкивался с разными правилами и техниками варения сего адового зелья, все они различались, однако, ввиду того, что наблюдал воочию я только то, что было в дурке я не могу ничего сказать об их результате. Как бы то ни было, все описания виденные мною обобщало то, что заварку в них всыпали в холодную воду, которую нагревали до кипения. Борян делал иначе. Он кипятил воду, причём кипятил долго. Затем вилка вынималась из розетки и в свежий кипяток засыпался чай (только листовой, гранулированный не допускался), который настаивался пару минут. После настаивание прямо самим кипятильником заварка мешалась, после чего кипятильник снова включался. Как только над банкой вырастала шапка из заварки вилка снова выдиралась и теперь молодой чифир отдыхал минут семь-восемь. Последнее втыкание вилки уже не создавало шапки — заварка уже тонула — поэтому кипячение велось до 3-5 минут (время определял Борян, ориентируясь на состав всыпапнных компонентов), после чего кипятильник отключался и демонтировался, а банка накрывалась какой-нибудь чистой тряпицей типа носового платка. Пока компоненты ныкались по нычкам (чифир ни разу не варился более одного раза за вечер) банка остывала до комфортных 60 градусов Цельсия. Всё это время Борян был сосредоточенно величественен и беспокоен одновременно. Когда, наконец, он понимал, что время пришло, то напряжённой рукой он снимал заварочную салфетку с горловины и наливал чёрную жижу из банки в свой стакан. Выждав уважительную секунду он выпивал тот первый глоток и зажмуривался. Лицо его преображалось и он аккуратно разливал содержимое по заранее расставленным кружкам равными порциями, проявляя чудеса глазомера. Остатки из банки он выливал в свою чашку, а банку отдавал кому-нибудь из особо проигравшихся за день участников этого подпольного клуба. Что характерно (и этого я не встречал во всяких интернет-описаниях), заврка всегда выкидывалась. Борян это пояснял тем, что вторяки пить — себя не беречь. И что жадных не уважают. После распития чифира кружок расползался по своим делам, а Борян шёл к женской части персонала. Не могу сказать чем он там занимался — рядом не стоял, свечку не держал, но возвращался он, как правило, через час, а то и через два, довольный как кот.

Как ни странно тогда мне было это осознавать — Борян был на удивление неплохим собеседником. При том что после своего слесарного ПТУ он промышлял всяким малозаконным бизнесом, связанным в основном с производством кустарного оружия и инструментов, он был очень начитан, обладал приятной речью, не отягощённой ни матом, ни воровским арго, умел слушать, а главное слушал вдумчиво, вовремя и уместно задавая уточняющие вопросы тем, кто с ним разговаривал. Чаще всего он говорил с татароликим попом Юрой и с Математиком, причём ухитрялся поддерживать разговор длительное время, удивительным образом обходя те темы, которые могли как-то огорчить собеседников. Более того, общавшиеся с ним пациенты, как правило, чувствовали себя комфортнее в течении длительного времени после беседы. Исключением был суицидник Саша, который вызывал у Боряна массу целый спектр эмоций. Правда спектр этот был ограничен с одной стороны отвращением, а с другой презрением. Сам Саша этого видимо не понимал и время от времени вступал в обычные социальные взаимодействия с Боряном. Более того, Сашу, как мотылька на огонь к Боряну тянуло. Не в сексуальном смысле, извращенцы! Просто, как тянет слабого человека к сильному. Борян же, по каким-то известным ему одному причинам, никогда никого не слал напрямую. Поэтому общество Саши он регулярно, со стоическим терпением переносил. Как правило это длилось два-три дня, после чего Борян не выдерживал и начинал тонко тралить ранимого Александра, причём даже не на прямую, а умело манипулируя окружающими. Это длилось ещё пару дней и заканчивалось жуткой и жалкой истерикой Саши, который после своего публичного самоунижения изобретал очередной способ самовыпила. Причём почти успешный. Так как самовыпил пациента был ситуацией неприемлемой для Боряна, тот со вздохом спасал малахольного Сашу, после чего цикл повторялся снова.

Правла к концу третьей недели моего пребывания в жёлтом доме что-то пошло не так. Очередная истерика Саши не была прервана санитаром (ранее они применяли аминозиновые инъекции ко всем, кто вдруг начинал как-то резко отличаться от большинства) и мальчик Саша произвёл неожиданные для всех действия. Прервав свои бессвязные слёзные крики «Да, я... Вы же все... Ничего!!! Вы не понимаете, я... А вы... А я!» — он внезапно рванул в холл, где ещё стояли обеденные тарелки, разбил одну из них об стол и оставшимся в руке осколком начал полосовать себе тело и лицо. Не то чтобы порезы были глубокими, но кровоточили они знатно и вызвали нездоровый ажиотаж у всех присутствующих. Внезапно вспомнивший о своих обязанностях санитар заломал беснующегося одной левой, а правой всадил ему в филей несколько кубов аминазина, после чего утащил окровавленного истерика в кабинет главврача.

Через пару дней Саша вернулся в общие палаты отделения весь в зелёнке, пасмурный и характерно туповатый. Как мне сказали это был не уникальный случай, и что пара санитаров уже лишилась премии по его вине. Так как отделение у нас по прежнему оставалось не буйным тарелки оставили керамические, хотя главврач, естественно пригрозил переходом на пластик. И, да, Сашиной репутации это никак не повредило. Его как не любили раньше, так же и продолжали не любить и после прецедента. Когда его подотпустило от нейролептиков и транков он возобновил свои попытки социализации с Боряном... Короче всё вернулось на круги своя. И когда я это осознал (то есть незадолго до выхода из больницы) мне вдруг стало страшно. Эта ничем не колеблемая неизменность, подёрнутая тиной, напугала меня гораздо сильнее, чем кровавый фейерверк Саши или истории Юры (их я ещё расскажу). На тот момент я уже знал, что буквально по стечению обстоятельств не остался на дополнительное психиатрическое обследование в этом отделении, тихом, мирном и спокойном, неизменном и стабильном болотце выстроившихся социальных связей. Чуваки, армия и тюрьма тогда мне показались гораздо мене страшными перспективами, так как нахождение в них было строго ограниченно законом, а в дурке ты остаёшься до тех пор, пока доктор не решит, что ты здоров.

Кстати, коль скоро я заговорил о здоровье надо закончить мой рассказ о Боряне. Как вы понимаете, нахождение в дурке на казённых харчах требовало от Боряна некоторых вложений в психиатрическую науку. Дело в том, что, по его словам, в тюрячке его ждала неизбежная расправа со стороны ментов. Он рассказывал довольно убедительную историю о каком-то конфликте между заключёнными и тюремщиками, в который вмешалась прокуратура и он имел к этому непосредственное отношение. Не буду оценивать правдивость его слов, но факт остаётся фактом — Борян предпочитал оставаться в дурке. Поэтому он время от времени проводил маленький, но красивый спектакль. Я застал один из таких. В послеобеденное время, когда главврач вот-вот уйдёт, Борян подходил к решётке на окне (а решётки в дурке расположены с жилой, а не с уличной части проёма, причём с выносом, чтобы не было возможности дотянуться до стекла без дополнительных инструментов), брался за неё и пытался её выломать. При этом он до крови закусывал губы, закатывал глаза и что-то бормотал. Тряс решётку он серьёзно, так что с ладоней обдиралась кожа, а штыри-опоры, на которые была приварена решётка ходили ходуном. Это длилось не дольше минуты, потом санитары заламывали Боряна, обкалывали чем-то и уводили куда-то. Из этого куда-то Борян возращался обтранкованный, но приходил в норму через пару дней. По его словам, он объяснял ведущей его врачихе своё поведение тем, что испытывал приступ панической атаки спровоцированной словами одного из пациентов. На вопрос «Какого именно?» называл алкоголика Николая (или Романа, я уже не помню точно) и счастливо получал своё корректирующее лечение. На отделении человека с таким именем, насколько я знаю, не было.

#ovrssh 43
Вы можете выбрать до 10 файлов общим размером не более 10 МБ.
biohazardmonkey

Для написания любой пасты нужно стечение сразу нескольких факторов: свободное время, желание проебать время и источник ассоциаций. Все предыдущие пасты были чем-то спровоцированы. Так вот, иногда я знаю чем спровоцировать тот или иной шмат воспоминаний. Например с 2001 до 2005-го года я не ел клубники. Просто потому что с ней были связаны ассоциации не то чтобы болезненные (с точки зрения здравого эгоизма тот месяц был одним из самых комфортных в моей жизни) но всё-таки не самые приятные. Соответственно сейчас я жру клубничное варенье с чёрным хлебом и потрошу содержимое своих межушных потрошков.

Небольшая вводная, чтобы примерно объяснить причины тех событий, которые я хочу описать. Такая штука котаны: когда я родился меня хотели выкинуть, ибо такое говно жить не может. Когда мне исполнилось 4 месяца маме настоятельно советовали отдать меня в специализированное учреждение на опыты. Матушка у меня подумала лет семнадцать и сдала меня в дурку.

На самом деле по поводу дурки я напиздел (по поводу отказа всё правда: до тех пор пока я не достиг года меня всё время предлагали сдать к хуям), туда меня не матушка отправила, а военкомат. По причине того, что за полгода до семнадцатилетия у меня случилась маленькая стрессовая ситуация прямо в школе, которую я отметил такой же маленькой пенной вечеринкой. В результате моих судорожных метаний одна скамейка в коридоре погнулась, деревянные рейки на ней сломались, а у меня внутри произошли травмы, одна из которых плохо совмещалась с жизнью, и, как полагается, закончилась смертью. Недолгой правда. И умер я уже на хирургическом столе, под надзором специалистов. Вся эта хуйня была отражена в моей медицинской карте и в конце концов очутилась в военкомате, который никогда не верит жалким гражданским докторишкам. Военкоматовские решили проверить — правда ли всё так плохо с моей головой и дали мне месячную путёвку в госпиталь для душевноусталых в посёлке Никольское. Госпиталь тот носил гордое имя городской психиатрической больницы №1 имени Петра Петровича Кащенко, о чём я узнал из вывески на входе в приёмный покой.

Здесь надо сделать ещё одно маленькое отступление.

Я хуёво родился. Правда. При рождении мне поставили гидроцефалию и ДЦП, потом эти диагнозы корректировали в течение года, а к достижению мной первого левела внезапно сняли. Как так? А вот. Повезло мне с бабушкой, которая взялась за меня плотно и жёстко. Бабушка у меня была не абы кто, а весьма серьёзный педагог, преподаватель педагогики и психологии, человек жёсткий, добрый и непоколебимый в своих устремлениях. Её усилиями я вопреки всем предсказаниям рос довольно похожим на нормального ребёнка. В четыре с половиной года начал читать, в шесть был записан в библиотеку, в 8 был уже лучшим читателем, прочитывая по 30-36 книг в месяц (библиотека была рядом, утром я брал книги, вечером отдавал). Вскоре я начал осиливать и литературку дома. В запой глотал худло, но и бабушкины книги по психологии и педагогике тоже почитывал. А те, которые с упражнениями даже выполнял. Некоторые тестовые упражнения я даже задрачивал просто смеха ради.
Так вот, началось всё с весенней прогулки по военкомату. Там все врачи принимали меня благосклонно, благо, что я хоть и проебал почти все занятия физкультуры в школе, был посередине между дрыщом и жиробасом, на тот момент ходил в зал, где занимался ненапряжным триопарзингом, вопреки компьютеру с пяти лет обладал идеальным зрением, вопреки громкой музыке идеально слышал, вопреки своей любви к сладкому обладал почти идеальными зубами («почти» потому, что кариес залечивался вовремя), короче был замечательным кандидатом в танкисты. Как и почти все, кто пришёл в военкомат. Ну любят у нас в военкомате впаять танковую распределяшку. Не то чтобы я сильно хотел откосить, нет. Я просто хотел в Политех, и поэтому не воспринимал военкомат серьёзной проблемой. Благо, что олимпиадами я уже поступил туда. Поэтому я не смог удержаться от набора лёгких шуток в последнем кабинете — психиатрическом.

Ходил я тогда как предпоследний хиппи. Хайры ниже плеч (рыжие!), джинсовая куртка, купленная на развале, на нагрудных карманах пацифика и руна альгиз белыми акриловыми красками, во всю спину кислотных цветов бабочка, джинсы, клешёные до предела удобства хождения, и оранжево-красные ботинки из свиной кожи. На плече вечная сумка с учебниками и бумагами, во внутреннем кармане скальпель, изнутри, вокруг пуговичной петли, 3-4 десятка портновских булавок. Последние два пункта были исключительно для того, чтобы выбешивать соседку по парте Иру. Я тогда уже встречался со своей первой тян, которую считал на всю жизнь (о, наивный), но до секса у нас ещё не дошло. Да, я из тех лохов, что лишились невинности в позднем возрасте. А ещё был настолько охуительного мнения о себе, что до сих пор просыпаюсь от смеха, внезапно вспомнив во сне какую-нибудь свою напыщенно пафосную фразу. Уёбок каких много. Но, надо признать эрудированный. К тому же олимпиадник по естественным и экономике.

В обшем, вхожу я к психиатру. Весь из себя довольный собой, голос негромкий, но чёткий, артикуляция такая, что хоть на радио иди (бабушка учила меня декламации), на лице превосходства тонна, и тут мне не оказывают ни почтения, ни уважения, задают неприятные вопросы, бесят всячески. В общем, я начал прикалываться. И с булавками поиграл и со скальпелем и поизображал неадекват («Да, я стараюсь не наступать на трещины в асфальте, это вынуждает меня фрустрировать!»). Я добился того, что меня захотели обследовать подробнее. Мелочи, ничего серьёзного, так как таких шутников у психиатора в военкомате по десятку в особо (не)удачный день. Простая формальность. Но вдруг всплывает мой, пока единственный, припадок. Да, семейный совет решил, что до начала учёбы эту подробность стоит скрыть, так как могут быть траблы при поступлении (и они были, кстати). А с таким диагнозом военкомат отправил меня в уже упомянутую «Городскую психиатрическую больницу №1 имени Петра Петровича Кащенко».

Мудра была бабушка, когда говорила:
– Ты веди себя нормально, тогда не заметят, не поймают, не вылечат
Надо было слушать, а не как обычно.

В общем, уже после подачи документов на зачисление, я отправился в посёлок Никольское. Хороший посёлок, очень хороший. Отправка туда отдельная песня с матом. Из Гатчины до дурки ходят четыре транспорта: три автобуса и маршрутка. Маршрутра и два автобуса были во второй половине дня (а зачисление в штат психов происходит в 9.00) и автобус 6.43. С Варшавского вокзала, до которого пиздюхать бодрым шагом минут сорок. Заспанный и злой, в сопровождении мамы (я говорил что туповат по жизни? Так вот, с документами и бюрократией я до сих пор избегаю пересекаться) я приехал прямо к воротам учреждения пенитенциарной медицины, где жизнерадостно мы шлялись часа полтора, ожидая открытия приёмной.

Когда врата будущего ада заглотили нас, первое, что мне сказала тётенька фельшер было «четыреста восемьдесят пять». После этого уже меня спросили паспорт, полис и кучу других неясных бумажек. Примерно за час меня оформили внутрь, после чего я помахал маме рукой и вошёлвнутрь отделения №8.

Корпус, в котором мы находились был похож на букву «Ш» восьмое отделение находилось, кажется, на втором (может на третьем) этаже и выглядело как буква «Г». Длинная палочка начиналась входом, слева был кабинет главврача, справа сортиры, дальше слева за главврачёвней была палата раз (куда я поначалу определился), а напротив неё скамейка ожидания очереди в сортир (всего два очка и удушливая атмосфера располагали к тому, чтобы очередь за посрать находилась снаружи, при том что сральня была просторная). За углом слева была вторая палата, напротив которой была комната умывальников и хольчик со стульями и столами, превращавшийся, в зависимости от времени, то в игровую комнату, то в кинозал, то в зону неизбежного наказания если заметят. Кончалась эта короткая перекладина сестринскими комнатами, в которых днём проводились индивидуальные собеседования с пациентами, а ночью ночевали дежурные братья и сёстры во шприце.

Главное в дурке — это отсутствие уединения. Дверные ручки есть только у персонала, и комплементарны они только служебным дверям. Остальные двери во первых имеют нехуёвые окна, во вторых в принципе не закрываются. В том числе и дверь в туалет. Вот пошёл ты поссать, расстёгиваешь ширинку, а в дверное окно кто-то пялится. На твой прутень в том числе. Перестаёт волновать на третий день, но первые дня проходят с трудом, да. Формально есть тумбочки, но их число сильно отстаёт от числа пациентов. Поэтому нехитрый скарб находится во всеобщем доступе. Впрочем, о воровстве и присвоении речи нет: те немногие, что хоть как-то изображают адекват поддерживают атмосферу законности, благо что тщательно вылеченного жителя палат скорби очень легко мотивировать на исполнение законов общежития. Да, пиздюлями.

Первое, что встретило меня в дурке (мне даже стыдно говорить в среднем роде, однако это наиболее точный вариант) — даун Тука. Мальчик лет двадцати шести, достаточно талантливый, чтобы выучить два слова, уметь курить и обращаться со шваброй. Первое слово его лексикона (заодно и его имя) — это эрратив от слова «штука». Обозначало это слово одну сигарету. Все расчёты с Тукой шли исключительно в сигаретном эквиваленте. Желательно в «Приме», но при отсутствии иных вариантов он курил всё, что хоть как-то походило на табачные изделия. Санитариат эксплуатировал Туку ежедневно, благо что его расценки были всегда одними и теми же: он считал до одного. Вторым словом было «та», и оно означало «дай». И использовалось оно в паре с первым слове для большей убедительности. Например:
– Тука, отъебись!
– Тука!
– Отъебись, я сказал!
– Дай тука!
– Вымой пол, дам туку.
После этого Тука шёл и мыл пол. Да, он понимал очень много слов, просто не мог говорить. И он охуенно мыл пол, совершенно не злясь, если по свежевымытому полу проходили чьи-нибудь грязные после прогулки ботинки. В этом случае он мыл коридор заново. Весь. Вообще весь. А вымыв получал туку, которую выкуривал в сортире. Он вызывал бы умиление, если бы не регулярная мастурбация. Санитары приучили его делать это только в туалете, поэтому обычно он курил и дрочил одновременно. Убийственное зрелище, если учесть, что всё недополученное в интеллектуальном вопросе ехидная природа ему компенсировала. Котаны, когда в первый же день зайдя в туалет отлить (а я долго терпел, пил много воды и поэтому отливал некоторое длительное время) я вдруг стал свидетелем этой сцены, я был шокирован.

Представьте себе, вы отливаете в обычное такое дурочное очко, тут входит Тука. Он достаёт из нагрудного кармана спички, попытки с шестой зажигает одну их них, прикуривает свою Приму, достаёт из абибасов сорокасантиметровый член и начинает дрочить, всем видом показывая своё удовлетворение. Неторопливо дроча правой он левой рукой подносил сигарету ко рту, затягивался, выдыхал, стряхивал пепел в очко и снова подносил табачное изделие ко рту, а правая рука тем временем в ритме диско сновала по огромной амплитуде. Мне стало так страшно, как никогда раньше не было. Не за себя, всё-таки я считал что Тука дрищ, а за свою психику. Я читал книжки про дурку, и там не было таких подробностей. В этот момент у меня появилось подозрение, что всё будет непросто. Я его отогнал (а зря. В конце концов я вышел лишь благодаря чудесному стечению обстоятельств, к концу третьей недели уже обсуждался вопрос о том, чтобы обследование превратить в лечение), досправил свою нужду и покинул сортир терзаемый сонмом самых разных мыслей.

В палате №1 мне выделили койку у окна, что летом было большим счастьем, так как палата с пятнадцатью мужиками, моющимися раз в неделю имеет неприятное свойство и не одно. По левую руку от меня лежал местный старожил по прозвищу Борода, по правую старожил Коготь. Их имена знал только главврач. Сами они их уже не помнили. Борода был активный пожилой дядечка лет за пятьдесят в идеальной физической форме. Разве что чуть бледнее чем полагается бодрому пенсионеру летом. Каждый день он выполнял замысловатый комплекс упражнений, среди которых были отжимания в разных стойках (в том числе стоя на руках), прыжки, растяжки и прочая гимнастика. Местами его упражнения напоминали тай-цзи, местами советскую аэробику, но в целом всё было гармонично. Коготь был полной противоположностью: он лежал. За всё моё время пребывания в лечебнице он вставал с койки три раза. Все три раза были авралом и закончились для Когдя сульфазиновым крестом, а для всех им встреченных потомков Адама — тяжёлыми травмами. В обычном режиме он лежал на своей койке и смотрел на коготь, который рос у него из левого мизинца ноги. Пока между глазами и когтем не возникало непрозрачных преград это был безобидный овощ. Раз в час он немного менял позицию, в периоды кормления медбрат (из тех что посильнее) кормил его с ложки, два раза в день ему пристраивали утку, в общем, это был самый встроенный в распорядок член общества пациентов. Главное, чтобы он видел коготь и когтя ничего не касалось.

Примерно на третий день моего пребывания в дурке молодой санитар загородил ложкой коготь. Я не знаю откуда у человека с такой хронической гипотонией столько сил и такая скорость реакции: он полниеносным движением правой руки отбросил ложку вместе с санитаром. Потом одна из молодых нянечек случайно задела коготь халатом. Еле успела убежать. Судя по траектории движения её уже инструктировали, так как бежала она в сторону дежурных санитаров, которые с большим трудом заломали скромную тушку Когтя. В третий раз коготь был задет кем-то из психов. Он тоже уже знал что делать (это был какой-то наркоман на излечении, в принципе адекватный ещё пока парень) и бежал туда же, громко вопя. Все три раза закончились сульфозиновым крестом и азалептином.

К слову о сульфозине. Это коллоидная сера в каком-то масле. После введения температура тела повышается, а пациент испытывает боль, которая усиливается при любом движении. Говорят помогает от проявлений шизофрении. На самом деле помогает от ЛЮБЫХ проявлений даже у таких брутальных дядь, как Борода и Коготь. Сутки после креста пациент избегает проявляться хоть как-то. Сульфозин настолько силён, что после второго виденного мной приступа коготной ярости Когтю обрезали коготь. И он не возражал. Чтобы переносить эту пытку легче (наша карательная психиатрия — самая гуманная карательная психиатрия в мире) ему давали азалептин. Это такая таблетка, 1/16 которой вырубает даже нарка въебавшего четверть грамма свежих и чистых спидов в глубокий нездоровый сон. Когтю давали две целых.

Котаны, простите, больше не могу, я ещё продолжу эту тему по соответствующему тегу, но позже. Пока ешьте что дают

#ovrnhw 38
Вы можете выбрать до 10 файлов общим размером не более 10 МБ.

Добавить пост

Вы можете выбрать до 10 файлов общим размером не более 10 МБ.
Для форматирования текста используется Markdown.